Галина Илюхина. Станция «Ахматовка». М.: СТиХИ, 2026. (Серия «Single»)
Седьмая книга поэта — доказательство того, что подлинный мастер с годами только набирает опыта и стиля. Анна Ахматова, духом и незримым присутствием которой пропитаны произведения сборника («Вот безвременья петля: дача Аннандреевны», с. 17; «Ахматовские сироты», с. 34), не утрачивала зоркости поэтического взгляда: достаточно вспомнить позднее произведение «И снова осень валит Тамерланом…».
Как становится понятно уже из названия, Илюхина живописует микровселенную писательского городка, старается сохранить в нашей памяти петербургское Переделкино — Комарово: «наше гетто писателей, / токовище поэтов» (С. 30). Притом палитра книги намеренно полярная. С одной стороны, автор выбирает лунные образы, символизирующие ночь и закат человеческой и творческой жизни: «А стемнеет, и в хвое холодные звезды заблещут» (С. 23), «желтый мой абажур — / утлый фонарик, маяк на носу Ковчега» (С. 18), «бубенчик Луны» (С. 6), «Звезд рассеянная шаль» (С. 17).
С другой — в качестве контраста использует солнечную цветопись: «и маленькие солнечные мы» (С. 28), «взвихряют солнечные стаи / необычайной красоты» (С. 25), «солнце яблочным боком покажется» (С. 24), «Солнце млеет неярко» (С. 54), «так ярко солнце напоследок» (С. 55).
На подобном противопоставлении книга приобретает выпуклое трехмерное изображение, набирает объемность. Тема памяти и проблема забвения здесь становятся лейтмотивными. Так, своеобразная увертюра ко всему сборнику «Куда бы нынче ни брели вы» (С. 6) дает материнское наставление современному молодому читателю:
А ветер носит сиротливо
никем не слышимое слово…
Любите нас, пока мы живы,
не лживы и не холодны.
Если первые три катрена убаюкивают, то обманный пароним «живы — лживы» будит и держит в тонусе пресыщенного современной поэзией читателя. «Мои янтари» и «Ливень» закрепляют тему удержания в памяти «близких — живых и счастливых» (С. 8). Тем не менее минорная окрашенность финала вносит свою жестокую лепту (С. 9):
Я несу тарелку с синим васильком…
Все смывая, ливень катит по земле.
Большинство произведений книги заканчивается элегической интонацией, связанной не столько с увяданием комаровской природы, сколько с уходом друзей и коллег, которые до сих пор грезятся автору в писательских дачах. (С. 54).
Сквозная мысль книги — хранить память об ушедших и ценить живых, принимая осень «с наивностью фаталиста». Оттого образ осени повсюду глядит на нас: «на солнце млеют поздние цветы» (С. 21) — сиречь пожилые люди, для которых текущая осень последняя; «наконец-то одна я останусь в поселке осеннем» (С. 23) — данная строка настраивает на печальные мысли о том, что мы приходим в этот мир одни и уходим одни; «октябрь уж наступил» (С. 25); образ «простой мертвой лисицы», которая «не рифмуется ни с чем», приобретает метафору финала нашего существования. Лирическая героиня жаждет замедлить предпоследний сезон человеческого бытия, отсрочить зиму: «Лучше пусть эта осень ослепительно длится, / и поющий комарик вьется в тонких лучах» (С. 54).
Однако «Станция „Ахматовка“» — это и галерея живых лиц, которым посвящены произведения: Юлия Медведева, Алексей Ахматов, Валерий Попов и другие литераторы, чьи имена напрямую связаны с писательскими дачами. И социальная проблематика — «В Доме творчества спят шулера / под нечестно захваченным кровом» (С. 39; отсылка к временам, когда Дом творчества в Комарово принадлежал спорному Литфонду), и россыпь юмора — «Ежики в тумане» (С. 42), «Комаровские муки творчества» (С. 43), и незатейливый быт «вороньей слободки» (С. 54).
Приправляет колорит книги автор заманчивыми образами: «В небе взбиты сливки» (С. 9), «маслята в сметане, картошка с лучком томленым» (С. 48), «Но неплохо идут под коньяк / эти карлики яблочной ветки» (С. 39), «блеснув смородиновым взглядом» (С. 42) и др.
Под таким разнообразным соусом поэт уверенно и последовательно закрепляет комаровский топос на литературной карте России. «Станция „Ахматовка“» — миф, к созданию которого причастна и сама Галина Илюхина. Речь, конечно, о безусловном шедевре «Ахматовские сироты» (С. 34) — своеобразный «Exegi monumentum», только на манер Галины Илюхиной. Произведение начинается с северянинских ноток: «Муаров мемуар». Далее автор погружает нас в эпоху 1960‑х, к птенцам, окружавшим пожилую Ахматову: «авоськами гремя, стремительный Иосиф, / срезая к славе путь, трусит наискосок».
Данная вариация пушкинского памятника интересна тем, что автор выбирает нетривиальный ход: говоря — формально — об Ахматовой, она иронизирует и над собственной ролью учителя, которого периодически одолевают амбициозные начинающие поэты, посещающие ее семинар:
И все наперебой свои стихи читают,
роняя с вилок снедь под колченогий стол.
Но втайне дар ее никто не почитает:
Она — анахронизм, Александрийский столп.
Вокруг Галины Илюхиной тоже свои «птенцы», которых она вывела и дала им путевку в литературную жизнь… Будем надеяться, что «илюхинские сироты» не забудут о матери, а зима еще долго не постучится в дверь комаровской дачи.
