Нейробиологи определяют само понятие творчества, как обнаружение новых связей между разными известными вещами. То есть талант не материализует новые химические элементы, не изобретает доселе несуществующих законов природы, а в случае, когда речь идет о поэте, не создает новые невиданные слова, или диковинные переживания. Даже Маяковский с его неологизмами этому не противоречит. Таланты, то есть имеется в виду, подлинные поэты, становятся таковыми, потому что способны по-другому комбинировать общеупотребимые слова, хорошо знакомые чувства, известную всем информацию. Кстати, если уж на то пошло, не чужд неологизмам и Владимир Борискин:
Самонашёльные грибки
нашлись – и сами прыг в корзину!
Друг к другу жмутся – так робки,
как пьяницы у магазина
перед открытием…
Поэт пытается сделать удивительной любую бытовую мелочь, заставляя самые обычные детали повседневной жизни выглядеть свежо и выпукло. В цитируемом стихотворении он еще и пускается в размышления о том, что безобидные грибы якобы «размышляют о расплате», которая:
…настигнет грибника,
когда он в землю обратится,
и вот тогда наверняка
с ним рассчитается грибница.
А завершает эту яркую, почти фантасмагорическую картинку немаловажный штрих, свидетельствующий, что автор живет в XXI веке: «Ну, а пока над ними суд // вершу и длю их жизнь на фото». Последний пассаж присущ именно нашему времени соцсетей и камер в телефонах. Кто из грибников не запечатлевает свой улов на мобильники?!
Есть такое расхожее утверждение – истинный поэт очищает затасканные смыслы. Это как раз об этом. Все мы прекрасно знаем, что в жизни нужно построить дом, посадить дерево и вырастить сына. Что делает Борискин? Он не оспаривает это утверждение – потому что согласен с ним. Он не дублирует его в тысячный раз – потому что это бессмысленно. Он его переформулирует так, чтобы выявить иной взгляд на всем хорошо знакомую фразу. «Каждый мужчина должен построить дом. // И вот уже жил не зря…» – говорит поэт. «Каждый мужчина дерево или куст // посадит – и ожил дом…». А дальше – происходит чудо поэзии. Поэт не просто добавляет в стихотворение следующий, всем хорошо известный третий элемент, но использует его, как обоснование всей предыдущей конструкции: «Каждый мужчина хочет узнать о том, // что будет после с домом его, кустом…». Вот для чего нужен сын. Вот новый взгляд на хорошо знакомую фразу, ставшую почти трюизмом! «В общем, все зря без сына. Все зря. Все зря…». Это и есть обнаружение новых связей, показывающих читателю набившую оскомину картину, под иным углом. И читатель, сотни раз видевший ее, без этого поэта никогда бы так на нее не посмотрел. В этом – главное предназначение поэта!
Березки… В литературе образ этого дерева растиражирован настолько, что одно упоминание этого дерева кажется штампом. Когда-то Есенин сделал открытие, отождествив березку с девушкой, женщиной. Он это дерево, «как жену чужую» и обнимал, и стан березкин любил, и косы с зелеными сережками трепал. Сейчас это выглядит, как безнадежный штамп. Но он был первооткрывателем. Недаром бытует мнение, что настоящий поэт не открывает новые пути в поэзии, а наоборот, закрывает. После него невозможно писать об этом так же. Использовать его образы – табу для тех, кто идет следом. Казалось бы, с чем еще можно сравнить березку после Есенина? Андрей Вознесенский даже с фортепианной клавиатурой чередование белой и черной коры сравнил. Борискин находит свой и только свой, пусть не самый сложный, но вполне зримый образ – «шахматные линии берез». То есть новая связь между далекими друг от друга предметами найдена и чудо поэзии произошло! Кстати, смерть Есенина поэт тоже смог увидеть и передать по-своему: «Поэт висит безмолвно на трубе // – она трубит над телом опустелым…». И эти новые связи между «очевидным и невероятным» навсегда остаются в памяти ценителей слова.
Лет пятнадцать назад, как раз, когда вышла первая книга Владимира Борискина «Исповедь дилетанта» Глеб Шульпяков в одной из статей, опубликованной в «Орионе» писал, что «поэзия начинается там, где есть попытка выразить “экзистенциальный стресс”, спровоцированный переживанием внутренней катастрофы». А катастрофа – это осознание поэтом того, что «мир прекрасен, а человек умирает».
Сама по себе эта мысль не нова, но мне было интересно ее развитие. Автор статьи, говоря о сегодняшних не очень поэтических временах, пытается найти положительные моменты в том, что восторжествовало общество потребления, ведь именно теперь стало, наконец, объективно видно, что есть поэзия, а что поэзией не является, в противовес, надо полагать, советским временам, когда огромное количество людей слагало стихи только потому, что за них платили. В частности он пишет: «Удивительно, но именно небрезгливость, всеядность, мелкость нашего времени — его заинтересованность в том, чтобы продать любой товар любой ценой любой аудитории максимально быстро и так же дорого, – вдруг получили отношение к поэзии <…> единственная вещь, которую никогда и ни при каких условиях невозможно продать на рынке, это катастрофа… То есть все те вещи, которыми занимается настоящая поэзия, которыми она — и поэт — живут». Вот эта невозможность продать катастрофу на нынешнем рынке и отодвигает поэзию на обочину общественного интереса.
На этом основании Владимира Борискина сегодня продать практически нереально. Он вне рыночных предпочтений и интересов. Он, как сам пишет, и неудобен, и нелюдим. Он дышит одним воздухом с лесом, пускает вместе с ним корни. Он ощущает себя парящим на лестнице времени в бездне, задается вопросом «Кто я, откуда на ней и куда?» И сам же отвечает: «Может поэт лишь тягаться со Стропалем – // смыслы цеплять и вздымать над строкой».
Он много размышляет о том, о чем говорил Шульпяков: «мир прекрасен, а человек умирает», и иногда приходит к интересным формулам: «Не боится смерти только смерть — // неживая, в сущности, природа». Подобные сентенции бесценны, потому что у них действительно нет цены. Катастрофа не продается!
Но все же двигаться пора – на свет, на боль, на гнев, на срыв,
столетий выцветший рюкзак с трудом на плечи нацепив.
Не задаваясь, не скорбя, в бейсболке задом наперед,
по кромкам скомканных миров – туда, где смерть пока живет.
Поэт не боится указывать направления, давать ответы, не боится играть с оксюморонами. Зачастую подходит к невеселым вещам с большой долей юмора и самоиронии. Например, осенний период он называет «сезон кальсон», раскрывает рецепт, как «стать главным австралопитеком», утверждает, что «поэты по природе сухопутны». И даже в самый драматический момент он весьма бодро представляет свое будущее:
И когда сам себя не смогу отличить
от того, кто живет на холсте,
скажут судьи мои и мои палачи:
“А ведь прав он, пускай не везде!”
Это дорогого стоит, хотя не стоит сегодня на рынке ничего.
Книга «Деревенский модерн» – это избранное поэта за двадцать лет. Владимиру есть что рассказать нам о мире. И делает он это спокойно, без экзальтации и излишнего накручивания себя и читателя. В этих стихах нет ложного пафоса. Они простые, но не банальные, трагичные, но не упаднические, философские, но не заумные. На этих страницах мы найдем вдумчивого собеседника, который подкупает именно тем, что его сегодня нельзя ни продать, ни купить. Зато его можно услышать!
