Что-то более важное, чем поэзия, доминирует в стихах Александра Товберга, что-то управляющее его жизнью, заостряющее его мысль, обнажающее его речь. Наверное, это судьба.
Родился в Донбассе, и это первый знак предопределённости предстоящих испытаний. Родной город Красноармейск не отличался литературной активностью, какая тогда искрила в Донецке, Мариуполе и Горловке, поэтому ему самому пришлось стать литературным центром.
Азы словесного искусства постигал в Донецком институте социального образования. Здесь ему повезло: научным руководителем оказался доцент Станислав Васильевич Медовников, один из ведущих представителей Донецкой филологической школы, но не как суровый теоретик литературы, а как оригинальный, остроумный и, может быть, единственный постоянный и по-настоящему взыскательный литературный критик на весь Донбасс.
Всегда трудно предугадать, как отзовётся слово учителя в сознании ученика. Тем более трудно представить, чему мог научить доцент Медовников, который иронически воспринимал всякое мудрёное наукоучение. Был традиционалист, почвенник, но не мог отказать себе в удовольствии пройтись на руках или постоять на голове в каком-нибудь храме абсолютного знания. А ещё он был поэт-импровизатор, страстный театрал, галантный рыцарь, интересный собеседник. На своего ученика смотрел с надеждой.
В общем-то, ожидания наставника оправдались. Филология Александра Товберга такая же самородная и рассыпчатая, и стихи так же легко зажигаются от серных сторон бытия, и у него такая же эстетическая небрежность, за которой непреложность этического жеста.
Работа журналиста в провинциальном, хотя и промышленном, городке была серой зоной между жизнью и поэзией. Рабочий алгоритм и творческие ритмы едва ли совпадали, и этот разнобой проникал в стихи, становясь стилем. Из подручного материала слагались строки и складывался поэтический мир:
И некто подойдёт, печален
И отрешён от суеты,
Как мысль размытая, случаен,
И осторожен, как следы.
И он поведает, что вечна
Лишь мимолётность бытия…
Он так хотел предостеречь нас,
Но от чего – прослушал я…
(«Рассвет далек…». 1999)
Перешли из веры в веру –
Перешли из века в век –
Будни серы –
Ложь без меры –
Виртуальные химеры –
Всё химеры, человек.
(Старость человечества. 2005)
Нужно было понять, чего стоят эти «стихотексты», и он сам стал их исследовать, превращая снова в материал. Извлекал движущие пружины, тянул, как провода, ассоциативные связи, раскапывал смыслы. Брал интервью у себя, комментировал свои стихи, стремился устранить все недоговорённости. Старался расставить все точки над ё, забывая завет учителя, который говорил, что в хорошем стихотворении должно быть: сказанное, нескáзанное и несказáнное.
Недостаток несказанности компенсировал виртуозной словесной эквилибристикой, играя звуками («белая лебеда», «даты быта», «с усов сусальных сеется капель»), созвучиями («небосвод несвобод», «стать странником странным», «босиком в босячество»), слогами («словно сломаны», «скушная скудость», «брюхатые хаты», «горбится горизонт», «в холку холодный ствол»), звукосмыслами («увечный жид», «истукамни», «бес перспектив»), буквосмыслами («сосредот(т)оченное лезвие», «ю.Родина», «бо(м)жеский»), знаками («С☼лнцеВ●р☼н», «крес†ы»), значениями («убежать от торжищ и от торжеств», «человекозавр»)…
Не дожидаясь, что всё в его литературной судьбе сложится само собой, он становится сам для себя издателем и критиком. Сам издал несколько своих книжек в виде машинописных скрепок («Автопортрет», «Вражда», «Без солнца», «Ложь» и другие), сам их комментировал, когда книги выходили уже «официальные», как он их величал: «Косноязычество» (2005), «Zнаки» (2007), «Точки над Ё» (2011), «Междутам_Междуздесь» (2013), «СолнцеВорон» (2018)…
Переживаемый исторический опыт не вмещался целиком в стихи, просился в прозу, а главное – нуждался в ответном слове. А когда рядом нет никого, кто может ответить или спросить, приходится изобретать диалогические формы.
***
Война не застала его врасплох. Он ее предчувствовал и предсказывал. Когда по всей Украине разносилось слово «Революция», он диагностировал это явление как болезнь, по латыни – «гражданская война»:
Размахиваю флагом белым –
Остановите сериал,
Означенный «Civile bellum»,
циррозен он и сер, и ал.
Но тени прыгают по кругу –
Безумием очерчен круг –
Опутан пламенем испуга –
Я становлюсь одним из пугал –
И никому ни враг, ни друг
(«Civile bellum». 2006)
Война на какое-то время прекратила словарные игры. Поэт словно чувствовал сопротивление слов, не желающих играть с ним. Он пытался понять, чего они хотят, его слова: правды? скорби? гибели всерьёз?
Война изменила его поэтическую оптику: приоткрыла историческую перспективу, добавила резкости и контрастности. Он почувствовал себя летописцем, находясь по-прежнему в серой зоне, только теперь уже не фигуральной, а фронтовой:
Летописец эпохи распада
Потерял свой игрушечный меч…
Бытие сгущалось, и он решился на исход. Поэзия не оставила его, продолжилась вместе с ним уже в других пространствах. Изменилось не только мироощущение, но и самоощущение. Переживаемое время осознавалось масштабнее, географичнее: вместо горячей точки «Краснопокровск» (поэтическая контаминация советского и послесоветского названий его родного города – «Красноармейск» + «Покровск») – светящиеся точки российских столиц – «Москва» и «Питер»:
Шёл я давеча по Питеру
На Неву ночную глядючи
На замёрзшую Неву
Экзистенциальным маючись
Вопрошал себя вопросами
Мол откель я тут возник
Новые «стихотексты» сложились в сборник с примечательным названием «Альтер эхо», указывающим на смену акцентов и доминант: «эго» трансформировалось в «эхо», сосредоточенность на себе разомкнулась вовне, на множество точечных наблюдений полувоенной жизни:
Человеку горько спится
Он уже который год
Едет едет по столице
А куда не разберёт
(«Человеку горько спится…»)
А им-то что? – они – ваятели –
Пошатываясь подшофе
Милы, столики, обаятельны
Чисты как столики в кафе
(«Не жалуйся кому тут жаловаться…)
Ради выгоды, ради прибыли
Нас заранее – всех – убили
Я сжимаю голову
Я хочу её удержать
Но вокруг всё страшнее, больнее, страньше
Мировой распрыгивается пожар
(«Начинает болеть голова…»)
Внутреннее пространство обрело черты структурности, разделилось на «территории» жизненного опыта, на ступени духовного восхождения – этакая авторская Чинкве-Терре:
(5) Территория памяти
(4) Территория каменной речи
(3) Территория поиска смысла
(2) Территория бегства
(1) Подконтрольная территория
Виртуальный критик материализовался, теперь авторские сентенции обретают конкретную адресацию. Соответственно, на предполагаемый вопрос о сущности его поэзии автор отвечает так:
Это поэзия катастрофического сознания, в котором мир предстаёт как руина. Язык, родная речь – суть поле боя за смыслы. Лирический герой, со всеми его оттенками – свидетель конца эпохи, становится антигероем. Он и наблюдатель-хронист («летописец эпохи распада»), и жертва системы («биомасса», «псевдогерой соцтруда»), и маргинал («бомж небытия», «беженец»)…
На возможные упрёки в чрезмерной мрачности даются корректные пояснения:
Нужно понимать, что авторская чёрная ирония, служа инструментом защиты от безумия, смещает акценты смыслов… За глубиной метафорического ряда, эмоциональной насыщенностью, смешением стилей бьётся постоянное ощущение тревоги, духоты существования под гнётом аморального государства. Мрачные образы не просто констатируют факты происходящего беспредела, с которым автор, как здравомыслящий человек, ни в коем разе не соглашается, сопротивляется всей и всяческой энтропии, но и бросает вызов.
У автора есть надежда, что он может что-то изменить?
Важный момент – не дать себя раздавить наползающей тьме.
Впрочем, необходимости в авторском пряморечии становится все меньше. Его стихи, прошедшие военную мобилизацию, фильтрацию и эксгумацию, обрели собственную, поэтическую прямоту, отвечающую на вопросы времени. Игры в классики остались в прошлом, классичность стала проступать в строках, которые не могли не проявиться, тревожные, как месседжи грозного грядущего, иноязыкие, как мене, текел, упарсин…
Я же вижу – что будет дальше
Я же помню – как было раньше
Я же слышу распад держав
(«Начинает болеть голова…»)
Как чуткий эхолот, поэт отзывается на невидимое и неслышимое. А иначе в чем его назначение? Отзываться на видимое и слышимое могут и непоэты.
«Тебе ж нет отзыва…» – сказал классик с горечью. Безответность современников и соотечественников – закономерна, и с этим нужно смириться. Такова участь поэта – потому что таково свойство поэзии. Но в этом заключено и парадоксальное утешение: если тебя не понимают, значит, есть вероятность, что ты действительно поэт.
А если ты действительно поэт, тогда для тебя от классика имеется ещё одно утешение: тебя все равно когда-нибудь поймут. Потому что невозможно представить время, когда на земле не останется ни одного поэта. Таково свойство поэзии – быть среди людей.
Александр Кораблёв,
Горловка
