Я вырос в центре, на Фонтанке,
собою школьника являл,
и жизнь с фасада и изнанки
еще неясно представлял.
Но было все не так уж плохо:
я размышлял,
в пятнадцать лет
стихами Пушкина и Блока
обогащая интеллект.
Вся наша жизнь с тобой — одна строка,
А как хотелось бы стихотворенье…
Окно во двор, зима — всего мгновенье,
А дальше — ожиданье на века.
– К вам не забегала рыжая собака?
К вам не забегала белая собака?
К вам не забегала черная собака?
Отвечал хозяин крашеных ворот:
– К нам не забегала рыжая собака!
К нам не забегала белая собака!
К нам не забегала черная собака!
Ни одна собака нас здесь не найдет.
И сам залив не спит под нашим кораблем –
то плещет жемчугом, то блещет серебром.
И стаям рыб из глубины в лучах Луны —
и трал, и траулер, отчетливо видны…
На предвоенных акварелях
Мой город не многоэтажен,
И нерастрелянный Растрелли
Глядит из окон Эрмитажа.
В мёртвом городе абрикосы
Расцветают – роняют цвет
Вновь природа находит способ
Доказательства – смерти нет
Ты читаешь сосисок состав
между Шиллером и Метерлинком.
Он серьёзней, чем весь книжный шкаф.
В нём слова побуждают к заминкам.
Давно не смотришь в зеркало – и вот –
Ты – воробей, вертлявый, тонконогий.
Щекочут серый маленький живот
Трава и пыль с обочины дороги.
А он смотрел на тучи
Ведь всё всерьёз
Они должны вернуться
И клеил из бумаги
Фонарики
И жёг их по ночам
Рентгенолог Аркадий родился на сломе империи,
И, взращённый цинизмом телевизионных кадил,
Он не верил в добро, и в другие смешные материи,
А, тем паче, рентгеновский снимок их не находил.
А просто твид изжит как вид,
Изжелта-клетчат —
Зима хронический ковид
Прилежно лечит.
О, неподкупный альпинист,
припорошенный жестким снегом,
позерства без не раз на риск
ты шел, блистательно-бессмертный.
За немеряным километром
В придорожном несвежем рву
Мертвых бабочек сносит ветром,
Выворачивает траву.
Я сердце скормлю голубям
И стану деталью пейзажа
А впрочем — был бы свет в моем гнезде:
Он за окном рассеивает мрак
Недалеко, но виден издалёка…
выходит тьма из дыр земных
из пор ночных выходит пар
Чем осень ближе, тем больнее Блок,
в черешневых чернилах – nota bene.
Под купольным небом, сквозь свечек сияющий лес,
Идти в гости к Богу, живущему в каждой иконе.
Мы решили с горки учить Орлёнка,
Что и он способен летать как птица.
…И будет снег. И будет — тишина.
И больше ничего не будет, кроме
принятия, что жизнь завершена.
И настает печальный час. И по проспекту городскому, себя доверив гороскопу,
уходят женщины от нас
Михаил Васильевич Милонов
спит и вздыхает во сне с тоскою
Время вытравит юность из тела.
Жизнь моя, что была глубока,
непонятно, когда обмелела.
Заглавный смысл земного бытия,
Единственная верная дорога,
Где нет ни обольщенья, ни вранья.
Золотятся берега склон, трава,
Корни сосен, сырой песок.
Упало и небо и время
и рюмки цветов и вода вдоль дороги
и сердце и руки – устали.
Вечерний свет – он мягкий самый,
не злит, не будит, не зовет,
не провожает на экзамен…
Да, я слышал… ахимса… непричинение боли никому из живущих…
Меня доставил жизни лифт
Сюда, где, летними трудами
Умаянный, лежит залив…
Он живёт — немногословен, нелюдим,
И стихов не произносит никому
Я вырос в центре, на Фонтанке,
собою школьника являл,
и жизнь с фасада и изнанки
еще неясно представлял.
Но было все не так уж плохо:
я размышлял,
в пятнадцать лет
стихами Пушкина и Блока
обогащая интеллект.
Вся наша жизнь с тобой — одна строка,
А как хотелось бы стихотворенье…
Окно во двор, зима — всего мгновенье,
А дальше — ожиданье на века.
– К вам не забегала рыжая собака?
К вам не забегала белая собака?
К вам не забегала черная собака?
Отвечал хозяин крашеных ворот:
– К нам не забегала рыжая собака!
К нам не забегала белая собака!
К нам не забегала черная собака!
Ни одна собака нас здесь не найдет.
И сам залив не спит под нашим кораблем –
то плещет жемчугом, то блещет серебром.
И стаям рыб из глубины в лучах Луны —
и трал, и траулер, отчетливо видны…
На предвоенных акварелях
Мой город не многоэтажен,
И нерастрелянный Растрелли
Глядит из окон Эрмитажа.
В мёртвом городе абрикосы
Расцветают – роняют цвет
Вновь природа находит способ
Доказательства – смерти нет
Ты читаешь сосисок состав
между Шиллером и Метерлинком.
Он серьёзней, чем весь книжный шкаф.
В нём слова побуждают к заминкам.
Давно не смотришь в зеркало – и вот –
Ты – воробей, вертлявый, тонконогий.
Щекочут серый маленький живот
Трава и пыль с обочины дороги.
А он смотрел на тучи
Ведь всё всерьёз
Они должны вернуться
И клеил из бумаги
Фонарики
И жёг их по ночам
Рентгенолог Аркадий родился на сломе империи,
И, взращённый цинизмом телевизионных кадил,
Он не верил в добро, и в другие смешные материи,
А, тем паче, рентгеновский снимок их не находил.
А просто твид изжит как вид,
Изжелта-клетчат —
Зима хронический ковид
Прилежно лечит.
О, неподкупный альпинист,
припорошенный жестким снегом,
позерства без не раз на риск
ты шел, блистательно-бессмертный.
За немеряным километром
В придорожном несвежем рву
Мертвых бабочек сносит ветром,
Выворачивает траву.
Я сердце скормлю голубям
И стану деталью пейзажа
А впрочем — был бы свет в моем гнезде:
Он за окном рассеивает мрак
Недалеко, но виден издалёка…
выходит тьма из дыр земных
из пор ночных выходит пар
Чем осень ближе, тем больнее Блок,
в черешневых чернилах – nota bene.
Под купольным небом, сквозь свечек сияющий лес,
Идти в гости к Богу, живущему в каждой иконе.
Мы решили с горки учить Орлёнка,
Что и он способен летать как птица.
…И будет снег. И будет — тишина.
И больше ничего не будет, кроме
принятия, что жизнь завершена.
И настает печальный час. И по проспекту городскому, себя доверив гороскопу,
уходят женщины от нас
Михаил Васильевич Милонов
спит и вздыхает во сне с тоскою
Время вытравит юность из тела.
Жизнь моя, что была глубока,
непонятно, когда обмелела.
Заглавный смысл земного бытия,
Единственная верная дорога,
Где нет ни обольщенья, ни вранья.
Золотятся берега склон, трава,
Корни сосен, сырой песок.
Упало и небо и время
и рюмки цветов и вода вдоль дороги
и сердце и руки – устали.
Вечерний свет – он мягкий самый,
не злит, не будит, не зовет,
не провожает на экзамен…
Да, я слышал… ахимса… непричинение боли никому из живущих…
Меня доставил жизни лифт
Сюда, где, летними трудами
Умаянный, лежит залив…
Он живёт — немногословен, нелюдим,
И стихов не произносит никому
