
Наталия Перевезенцева. «Да, я привыкла к виду из окна»
В моих домах живут чужие люди,
у них кровать не та, и стол не тот.

В моих домах живут чужие люди,
у них кровать не та, и стол не тот.

Стиховая речь — заведомо «неправильная». Можно сказать, извращенная. То, что, казалось бы, калечит нормальный язык, может быть весьма плодотворно для языка поэтического. Так, например, определить «настоящего поэта», по мнению Елены Невзглядовой, можно по инверсиям. «У плохих поэтов их нет, речь гладкая, правильная, нормативная, за ней стоит фразовая интонация».

перевёрнутые жители непонятны и чудны говорили нам из питера с оборотной стороны

Снег. Очертания домов
так мягки, будто из бисквита.

Словно хиппи, увидевший мир в полноте цветов, Ненадолго покинувший желтый свой батискаф…

Мешок картошки трепетно украв,
Свободу можно потерять и имя.

Твой ангел лыс как черная дыра,
Он первым поднимается с утра
И бьет тебя по голове калечной

Вообще говоря, «петербургской» может именоваться вся без исключения русская силлабо-тоническая поэзия.

Не претендуя на полноту и тотальность описания, я поделюсь здесь лишь своими интуициями, связанными с творчеством трех современных поэтов: Алексея Пурина, Ирину Знаменскую и Олесю Николаеву

Перед нами совершенно иная, по сути, постиндивидуалистическая модель мироощущения, в которой, к примеру, мотивировкой занятия поэтическим творчеством выступает не “пророческий дар”, не так называемая гениальность (автор, напротив, перечисляет имена поэтов, пишущих, как ему кажется, лучше него, — что, казалось бы, обессмысливает, обесценивает собственные стихотворные усилия), а…

Кошки приносят Богу своих мышей –
Чистосердечную лепту трудов земных.

Остались стихи. И они говорят,
Что было: любил, и любили, и ждали.
Но я предпочел бы живые детали

Я памятник воздвиг – едва ли ощутимый
для вкуса большинства и спеси единиц.

Над цепенеющей Невой
Безмолвно падал снег немой

Не так живу, и это знаю. Но
В запасе ночь и белое окно,
Чтоб загадать о лете, о весне…

Неуловима августа кончина —
Не во дворе она, а в голове.
Звонит сосед — подвыпивший мужчина,
Что любит голым бегать по траве.

Ничего субъективнее поэзии и быть-то не может. А уж определять школы и жанровые особенности…

Петербургская поэзия есть — это факт. Но стилистические рамки её размыты

Петербуржские стихи не слишком-то верят в человеческую волю, в преобразования общества и мира…

Петербургская школа держится на плечах ЛИТО, и хотелось бы, чтобы эта история на нашем поколении не обрывалась.

Хорошие и плохие стихи растут на клумбах, валяются в сугробах, висят в сером сонном загадочном воздухе.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…

В моих домах живут чужие люди,
у них кровать не та, и стол не тот.

Стиховая речь — заведомо «неправильная». Можно сказать, извращенная. То, что, казалось бы, калечит нормальный язык, может быть весьма плодотворно для языка поэтического. Так, например, определить «настоящего поэта», по мнению Елены Невзглядовой, можно по инверсиям. «У плохих поэтов их нет, речь гладкая, правильная, нормативная, за ней стоит фразовая интонация».

перевёрнутые жители непонятны и чудны говорили нам из питера с оборотной стороны

Снег. Очертания домов
так мягки, будто из бисквита.

Словно хиппи, увидевший мир в полноте цветов, Ненадолго покинувший желтый свой батискаф…

Мешок картошки трепетно украв,
Свободу можно потерять и имя.

Твой ангел лыс как черная дыра,
Он первым поднимается с утра
И бьет тебя по голове калечной

Вообще говоря, «петербургской» может именоваться вся без исключения русская силлабо-тоническая поэзия.

Не претендуя на полноту и тотальность описания, я поделюсь здесь лишь своими интуициями, связанными с творчеством трех современных поэтов: Алексея Пурина, Ирину Знаменскую и Олесю Николаеву

Перед нами совершенно иная, по сути, постиндивидуалистическая модель мироощущения, в которой, к примеру, мотивировкой занятия поэтическим творчеством выступает не “пророческий дар”, не так называемая гениальность (автор, напротив, перечисляет имена поэтов, пишущих, как ему кажется, лучше него, — что, казалось бы, обессмысливает, обесценивает собственные стихотворные усилия), а…

Кошки приносят Богу своих мышей –
Чистосердечную лепту трудов земных.

Остались стихи. И они говорят,
Что было: любил, и любили, и ждали.
Но я предпочел бы живые детали

Я памятник воздвиг – едва ли ощутимый
для вкуса большинства и спеси единиц.

Над цепенеющей Невой
Безмолвно падал снег немой

Не так живу, и это знаю. Но
В запасе ночь и белое окно,
Чтоб загадать о лете, о весне…

Неуловима августа кончина —
Не во дворе она, а в голове.
Звонит сосед — подвыпивший мужчина,
Что любит голым бегать по траве.

Ничего субъективнее поэзии и быть-то не может. А уж определять школы и жанровые особенности…

Петербургская поэзия есть — это факт. Но стилистические рамки её размыты

Петербуржские стихи не слишком-то верят в человеческую волю, в преобразования общества и мира…

Петербургская школа держится на плечах ЛИТО, и хотелось бы, чтобы эта история на нашем поколении не обрывалась.

Хорошие и плохие стихи растут на клумбах, валяются в сугробах, висят в сером сонном загадочном воздухе.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…