
Павел Синельников: «В этом городе жить — постоянный стресс»
Петербургская поэзия есть — это факт. Но стилистические рамки её размыты

Петербургская поэзия есть — это факт. Но стилистические рамки её размыты

Петербуржские стихи не слишком-то верят в человеческую волю, в преобразования общества и мира…

Петербургская школа держится на плечах ЛИТО, и хотелось бы, чтобы эта история на нашем поколении не обрывалась.

Хорошие и плохие стихи растут на клумбах, валяются в сугробах, висят в сером сонном загадочном воздухе.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…

Петербургская поэзия есть — это факт. Но стилистические рамки её размыты

Петербуржские стихи не слишком-то верят в человеческую волю, в преобразования общества и мира…

Петербургская школа держится на плечах ЛИТО, и хотелось бы, чтобы эта история на нашем поколении не обрывалась.

Хорошие и плохие стихи растут на клумбах, валяются в сугробах, висят в сером сонном загадочном воздухе.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…