* * *
Сибариты, синдики, левиты,
вымышленным гордые уделом,
не заметны и не знамениты,
воздухом питаясь загустелым,
не устанем ратовать о мнимых
благах под немыми небесами.
Ты сиди себе на херувимах,
почивай — мы сделаем всё сами:
выпилим, обтешем, перетащим,
возведём, нарядим — всё как надо.
Лишь бы ты казался настоящим,
любящим, не выгнавшим из сада.
* * *
Страсти роковые, переезды,
рауты, концерты на дому —
и во всём паскалевские бездны
чёрные мерещились ему.
В этом мире сумрачном и сером
одинокой маленькой душе
каково назваться камергером,
цензором, внештатным атташе?
Каково любить литературу,
обсуждать политику, пока
в Петербурге ноль по Реомюру
и звезда любая далека?
* * *
«…И не вступлю при плесках в Капитолий».
Так он и не вступил. Сошёл с ума.
Пытался застрелиться. Худшей доли
не выдумать. Прижизненная тьма.
А ты хотел бы как? От диабета?
От язвы, от инсульта и т. п.?
Всё выход для бессмертного поэта,
но только не к протоптанной тропе
и памятнику. Горькая планида!
Забвение отверзло злую пасть…
А нынче без ку-ку и суицида
в тот самый Капитолий не попасть.
* * *
Эта в шлеме сдвинутом Паллада
слишком безупречна и чиста:
ничего ей, мраморной, не надо,
и кривит презрительно уста.
Видишь ли, народы все и земли —
преданные данники её,
ревностные слуги (не затем ли
щит несокрушимый и копьё?).
Только я, наверное, покину
хладную начальницу наук —
плоть живую, мыслящую глину,
душу впредь не выпущу из рук.
Дворец соляного налога в Чанчуне
Разводить цветочки в саду, балдея,
не пасти какого-то там народа.
Он и сам прекрасная орхидея
под присмотром доброго Садовода.
Бесполезным хищным цветком родиться
и беспомощным, кстати, — не так уж плохо.
Он куда удачливей, чем пшеница,
ускользнувший из-под серпа. Эпоха
извращенца маленького, садиста
возвышает чуть ли не до святого…
Или, правда, чистым всё будет чисто,
или смысла в этом нет никакого.
Сидя вечером за уравнениями
По спиральке кружится предельный
цикл. И тут — сплошные церемонии!
Не сойти нам с рельсов самодельной
глупой и хохочущей гармонии.
Словно сам с собой играет в прятки
бестолковый разум человеческий.
Слишком разрешимые загадки
сочиняет с нежностью отеческой
главный вычислитель недвуличный
(вечность бы вертелся и увиливал),
лишь бы смысл какой-то симпатичный
всё нам улыбался и подмигивал.
* * *
Эту жизнь подносят тебе к лицу —
и, конечно, конечно же, ты не прав,
не любя какую-нибудь пыльцу,
или шерсть, или запах бредовый трав.
Доставай скорей носовой платок,
принимай немедленно препарат!
До чего волнителен и глубок
этот вечный ваш роковой разлад…
Дотянуть до лета — и вот опять!
Словно гость непрошенный ты теперь:
намекают, смотрят, дают понять,
но пока не указывают на дверь.
ЭРМИТАЖ
1. Тициан, «Святой Себастьян»
Этот мрак клубящийся, а не
солнце нестерпимых вечных мук
зримее, увы, на полотне,
ибо факел веры, римский лук
и лучи разящих острых стрел
хаоса не в силах побороть,
сколько бы влюблённым ни смотрел
взором на терзаемую плоть.
2. Ватто, «Савояр с сурком»
Попрошайка с золотым гобоем
обнял прорицателя-сурка.
Веришь им, обманщикам, обоим:
жизнь волшебна, смерть, как сон, легка.
Этот мир лишь в сказках настоящий,
и, совсем как в сказке, может быть,
только нищий, скипетр держащий,
в силах этот мрак остановить.
3. Рубенс, «Вакх»
На холсте не дяди и не тёти:
горы бёдер, ягодиц, грудей, —
парадиз бесполый, праздник плоти.
За здоровье всех живых людей
кубок поднимает бог дебелый.
Я, клянусь торжественно, служу
этой вечно пьяной, обалделой,
тигра попирающей, всецелой
жизни, отвергающей ханжу.
4. Рембрандт, «Даная»
Не напрасно муж ревнивый прячет,
укрывает нежную во мглу.
Но о чём-то плачет, плачет, плачет
бог обезоруженный — в углу…
И герои землю не покинут,
не придут последние века,
если будет полог отодвинут
и вперёд потянется рука…
