Рождество
миндаль горчит под языком
миндалины горят
сегодня верится легко
во все /во все подряд!/
пришедший день – как Божий дар –
развертывать вдвоем.
двух зол – “всегда” и “никогда” –
в поступке нет твоем
а есть дороги хрупкий наст
есть ветер – вглубь и сквозь
есть час перечеркнувший нас
крест-накрест – все сбылось
витая канитель зимы
и канифас небес
и этот день. и Бог. и мы.
и ни души окрест.
Рождество
Вечное – спать и не видеть снов –
ближе день ото дня.
Может, хотя бы до холодов,
не забирай меня?
Летом так здорово – вспомнить снег –
холод его и хруст.
А в январе — снарядить ковчег,
слушать сорокоуст;
Видеть, что воздух – немой струей
тянется изо рта;
что за хлопочущей беготней –
прячется суета;
что, средь столпившихся имярек,
знающих – меньшинство,
Кто под опущенной пленкой век
празднует Рождество.
* * *
В эти сны, черно-белые, с титрами,
В этот город немой над Невой,
Я впустил Твою музыку тихую
И она говорила со мной.
Повторяла, занозила, мучила –
Не вернуться уже, не вернуть.
И тоска – загрудинная, жгучая –
До светла не давала уснуть.
Мимо парка, кофейни, закусочной,
Без раздумий покинув кровать,
Я бежал, задыхаясь, за музыкой
В безнадежной попытке – догнать.
Проступали из мрака – полосками,
Отголосками пыльных гравюр –
Узкобедрые улицы плоские
В обветшалых домах от кутюр.
Лишь под утро – измучен синкопами,
Поражен тишиной ключевой,
Я очнулся – тревожный, растрепанный,
А вокруг – никого, ничего.
Только сердце, безрадостно тикая,
На последних аккордах сбоит.
И тоска – черно-белая, тихая –
Проникает за шторы мои.
Городское
сумашедшее солнце с безумным дождем проливным –
я живу в этом городе лживого, ровного глянца,
где все двери захлопнулись – запрещено прислоняться
даже к самым надежным, проверенным и потайным.
я дышу горизонтом, в котором сырая вода
заступает за уровень жизни, терпенья и прочих
безразличных имен и не менее призрачных отчеств,
для которых мои поезда – то туда, то сюда.
череда монотонных событий, привычный пейзаж,
неприличная страсть к размышлизму и прочему блуду.
рыжий мальчик навырост, еще добиблейский иуда,
по моим дневникам изучает искусство продаж.
и монетки потеют в его беспокойной руке,
и глаза равнодушно, бессовестно шарят по строчкам:
сущий ангел – от рыжих кудяшек до белых носочков –
сумашествие в правом, безумие в левом зрачке.
* * *
дней и событий не отмотаешь
марьяшу не воскресишь
лишь подойдешь, за холодные ноги тронешь, спросишь:
чего висишь?
покуда сестры твои и братья твои в аду да в огне
что ты ногами болтаешь белыми
зачем ты шуршишь во мне?
не отвечает марьяша, смеется
скалит разбитый рот
и ни один на нее не взберется
вброд ее не пройдет
ангелом белым
белой страницей будь, навсегда пустой —
федор михайлович прячет девицу
в стол
* * *
и потери случались
и кто-то со мной говорил
на забытом давно языке, упрекая в забвеньи
и по черной воде
мой господь как по небу ходил
и как грешный земной человек
не избегнул паденья
день сбивал его с ног
и хрустели небес стапеля
замыкались замки
закрываясь от внешнего гула
но когда он упал
навсегда содрогнулась земля
от жары преисподняя пламенный рот распахнула
улетай
я еще подышу
этим воздухом влажным от жара
улетай
я об этом прошу
как о самом последнем чего бы еще пожелала
не томи
моей мысли тревожной не трожь
это жатва приходит и косит
это осень задумала мелкую жадную дрожь
словно теплую тайну за детской запазухой носит
и носит
и потери случались. случаются. будут случаться. бери.
забирай,
все что есть изнутри —
забирай, на потеху и славу:
это пламя горит
это память со мной говорит
воскресает язык
на ночную выходит расправу
* * *
а мальчики все верят, что в декабре
проснутся – с тревожной дудкою на заре –
такой же настойчивой, яркой, границ не знающей –
что будут так же смеяться, писать стихи
что будут так же прощаться –
слова, грехи
что это не та еще самая дудка
не та, пока еще
а девочки все о счастье да о любви
о скалы бьются глупые корабли –
чего начитались такого в детстве, что все так остро –
зачем раскусывать в кровь
калачом лежать по ночам
зачем опять и опять доверяться таким вещам
которые не по росту
а я…
я боюсь летать. и кошмары смотрю во сне
там все про то, как не скурвиться на войне:
зачем мне такое снится заместо счастья
зачем не приходишь ко мне
охранять мой сон
зачем меня ранит каждое утро он
раскалывает на части
Нас выведут в жасмин…
Нас выведут в жасмин
парным весенним утром –
небес аквамарин
и нам, и палачам.
Аминь – прочтут – аминь
и в воздухе паскудном
послышится ваниль
и прочая печаль.
А дальше – будет свет
и новый день, и будни,
и сплетни из газет,
и прочая мура:
от войн до сквозняков;
И только нас – не будет –
ни нас, ни слов, ни снов,
ни смерти, ни хрена.
* * *
…и в тот момент как тебя не стало —
мать твоя словно снова тебя рожала
боль из себя изживала
выла
просила помиловать
сына
ребеночка ее кровного
на старость рощенного
так и не возвращенного
вот и стоит с бумажным плакатом
верните сына
видимо, перед Богом Самим
ибо люди проходят мимо
вот и стоит одна
и поплакать-то некому
словно и родилась здесь
словно всегда стояла
счастья и не бывало
словно вросла
словно вкопана
словно вешка
мы научились
смотреть на такие вещи
* * *
(посвящено Г.И.)
когда — невмочь
когда берет за горло
не крик, но — немота
такая
что стоит вселенский сговор
воронкой возле рта
когда и снег —
не выпадет, но — рухнет.
не сказочно,
но сказано
и вдруг:
сквозь рукавицы замкнутого круга
дыханья пробивается испуг
и кружится
и путает расклады
и пульсом выбивается в князья
и ритм ломает — и стихов, и жизни:
все
в этой точке.
большего — не надо
здесь кажется, что справиться — нельзя
за шагом — шаг:
что справиться — нельзя
все кружится
и это — верный признак
за шагом шаг:
там озеро в дыму
заря парная, в розовом сиянье —
такая немота, что никому
не перечислить наши расстоянья
за шагом шаг:
и я — уже не я. уже тону
уже напротив правил
и слово, что не властно для меня
стреножил и плясать к тебе направил
и пляшет. и поет. за шагом шаг
за ритмом в ритм вплетается поспешно —
так дети новогодние спешат
нарадоваться сказке белоснежной
и вот он кружит:
новый
белый снег
такой простой, нелепый и спокойный —
как новый день
как новый человек
как новый бог, спасающий от боли
