
Юрий Глазов. “Я приглашу тебя. И ты войдешь”
Я приглашу тебя. И ты войдешь.
И будет литься дождь. А нам уютно
вдвоем сидеть на просветленной кухне…

Я приглашу тебя. И ты войдешь.
И будет литься дождь. А нам уютно
вдвоем сидеть на просветленной кухне…

Любое зданье на закате дня
Становится архитектурным чудом.

Скажи спасибо, злой мальчишка,
каникулярным долгим дням

Так липу пчела облетает,
Так плющ водосток оплетает,
Так берег пловец обретает.

Уснуть – это значит доверье к судьбе
Почувствовать, вдруг на нее положиться…

В моих домах живут чужие люди,
у них кровать не та, и стол не тот.

перевёрнутые жители непонятны и чудны говорили нам из питера с оборотной стороны

Снег. Очертания домов
так мягки, будто из бисквита.

Словно хиппи, увидевший мир в полноте цветов, Ненадолго покинувший желтый свой батискаф…

Мешок картошки трепетно украв,
Свободу можно потерять и имя.

Твой ангел лыс как черная дыра,
Он первым поднимается с утра
И бьет тебя по голове калечной

Кошки приносят Богу своих мышей –
Чистосердечную лепту трудов земных.

Остались стихи. И они говорят,
Что было: любил, и любили, и ждали.
Но я предпочел бы живые детали

Я памятник воздвиг – едва ли ощутимый
для вкуса большинства и спеси единиц.

Над цепенеющей Невой
Безмолвно падал снег немой

Не так живу, и это знаю. Но
В запасе ночь и белое окно,
Чтоб загадать о лете, о весне…

Неуловима августа кончина —
Не во дворе она, а в голове.
Звонит сосед — подвыпивший мужчина,
Что любит голым бегать по траве.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…

Я приглашу тебя. И ты войдешь.
И будет литься дождь. А нам уютно
вдвоем сидеть на просветленной кухне…

Любое зданье на закате дня
Становится архитектурным чудом.

Скажи спасибо, злой мальчишка,
каникулярным долгим дням

Так липу пчела облетает,
Так плющ водосток оплетает,
Так берег пловец обретает.

Уснуть – это значит доверье к судьбе
Почувствовать, вдруг на нее положиться…

В моих домах живут чужие люди,
у них кровать не та, и стол не тот.

перевёрнутые жители непонятны и чудны говорили нам из питера с оборотной стороны

Снег. Очертания домов
так мягки, будто из бисквита.

Словно хиппи, увидевший мир в полноте цветов, Ненадолго покинувший желтый свой батискаф…

Мешок картошки трепетно украв,
Свободу можно потерять и имя.

Твой ангел лыс как черная дыра,
Он первым поднимается с утра
И бьет тебя по голове калечной

Кошки приносят Богу своих мышей –
Чистосердечную лепту трудов земных.

Остались стихи. И они говорят,
Что было: любил, и любили, и ждали.
Но я предпочел бы живые детали

Я памятник воздвиг – едва ли ощутимый
для вкуса большинства и спеси единиц.

Над цепенеющей Невой
Безмолвно падал снег немой

Не так живу, и это знаю. Но
В запасе ночь и белое окно,
Чтоб загадать о лете, о весне…

Неуловима августа кончина —
Не во дворе она, а в голове.
Звонит сосед — подвыпивший мужчина,
Что любит голым бегать по траве.

Слову, как битве, себя без остатка отдав, выйду в тираж с покаянной улыбкой придурка…

Апостол станет у ворот: «Сюда пожалуйте!» Кто от чего из нас умрет,
а я — от жалости.

Когда мы выходили ночью в сад: Отец и я, и крупная собака,
На нас глядели с высоты из мрака,
И нам казалось – там и спрятан ад.

Моим стихам, написанным столь рьяно, что воспаленный мускус павиана досель висит – а им немало лет

Прячу кукиш в карман — там труха небогатого быта,
Силикозная пыль фотографий в альбоме пустом…