* * *
Прадеда звали Нил, прабабушку Лена.
Он из себя выходил, заливал неизменно
страстью своей африканской,
ревностью винной
быт их равнинный.
Она отвечала с трудом,
покрывалась льдом,
грозилась замёрзнуть навеки.
Как будто они были реки,
не человеки.
Так жили – отмучились.
Их дети – излучины,
с родного порога – бежали потоками,
ручьями, ключами,
тихонько мельчая.
Внуки – подземные воды,
омуты и болота,
дожди, рассекающие поля.
И я – последняя кап-
ля.
***
Январь читаю как янтарь —
застывшая смола,
застыло все, и лишь вискарь
струится мал мала.
Кидаю в ледяной бокал
хрусталики судьбы —
не пью, не пью, не пью пока,
смотрю на мир издалека,
на обложные облака,
студёные сады.
Одолевая эту явь
и опыт полусна,
пиши I leave, I live, I love,
чтоб не сойти с ума.
Когда упущен март (и май),
борись, не обращайся в хмарь,
читай не так как пономарь:
январь, янтарь, январь.
***
Снег шёл вприпрыжку и взлетал на паперть,
сминался в накрахмаленную скатерть,
щенком кудлатым выбился из сил,
лишь хвостиком морозный дух косил,
не мог уже озоровать и лаять.
А мы могли. С улыбкой знатока
мы в снег проворно запускали руки
и плавали, покуда не разбухли
в распаренной истоме кипятка
сугробов, и вытаптывали буквы,
похожие на «я тебя люблю»,
и усмехались, будто во хмелю,
и в сумерки садились, словно в сани,
и каждый миг бросал нам по рублю
в копилку ненадёжных ожиданий.
* * *
– Снег – это к смеху,
если приснится, смеяться будешь, небось, –
бабушка говорит, латая прореху
(земля налетела на небесную ось).
– А вот рыба – это к слезам,
особенно, если живая, –
подносит лупу к глазам,
Алтайский хребет вышивая.
– Лошадь – это ко лжи,
но необязательно мужней,
ты мне утром всё расскажи,
сонники – это ненужное,
а измена – к ней тараканы,
а не ослиные уши.
Подумай как следует, Аня,
прежде чем космос рушить,
двери ломать, витражи,
или кому-то по роже…
Все, починила, держи,
с экватором поосторожней.
* * *
«Подскажите человеку,
как пройти в библиотеку,
не читал он трое суток
и немного отупел».
«Эк тебя, родимый, крутит,
на, возьми, волшебный прутик,
им взмахни четыре раза
и откроется тебе
потаенная, кривая,
путь-дорожка без трамвая,
ты катись по ней вприпрыжку,
руки-ноги береги,
где луна, фонарь, аптека —
там твоя библиотека,
в ней изысканы жирафы
и другие берега,
только помни — скоро осень,
и ее закроют в восемь,
не успеешь — станешь книгой,
ненадолго, на века».
* * *
Печален фокусник без ассистентки,
как под столом забытый пипидастр,
его синдром замучит абстинентный —
никто воды в стакане не подаст.
Никто не ходит в стразах и пайетках,
не стряпает из кролика рагу.
Носки приобретают запах едкий
на радость дрессировщику-врагу.
Он не великий маг, а Пал Иваныч,
теперь его призвание — зевать,
и сам себя распиливает на ночь,
чтоб не раскладывать диван-кровать.
***
вдоль речки монастырки
фланируем настырно
ботинками сбивая
репейник да пустырник
несет в себе водица
наследие воронье
здесь где-то хармс родился
и дельвиг похоронен
сюда приходят пары
а уплывают стары-
ми желтыми листами
на облако уставясь
ты говоришь ну хватит
все это бред и ересь
и щелкнет на закате
твоя вставная челюсть
***
Ночью на даче яблоки скачут,
хлоп — и об землю с гарцующей ветки,
кажется яблокам, что они — репки,
архетипических грядок детки.
Скушайте яблочко, внучка и жучка,
дед-закорючка,
бабка-колючка.
Яблоко красное — хрусть под ногами,
яблоко желтое светит боками,
яблоко, яблоко-ко-ко-ко-ко́е,
мышка-норушка,
яйцо золотое.
Яблоко о́бло, кру́гло, озо́рно,
в жизни заяблочной стать не зазорно
мифом-сизифом,
расстроенной рифмой,
ямбом и мемом,
лишь бы не джемом…
В банке стеклянной спит бестолково
яблокослово.
* * *
Мне яблоко напоминает звук
раскатистого медленного грома,
который сотрясает крышу дома
округлым «р» – так радостно в грозу
смотреть, как побеждённой татарвой
отходит ливень, бормоча невнятно,
и яблоками солнечные пятна
ложатся на загривок травяной.
И, маясь благодарностью к дарам,
я повторяю: «Господи, спасибо,
за то, что жизнь устроена по силам,
за слабости, позволенные нам,
за этот вид из дачного окна
и яблоко в протянутой ладони…»
Но ветер оборвёт на полуслове:
«ябыл, ябыл…» И дальше – тишина.
***
она стареть не хотела, да и не старела, так и померла молодой
ее восьмидесятилетнее тело просилось на подиум, а не на упокой
подружки ее старушки в сердцах поджимали губы
замечали, что платья ее требовали утюжки
пироги подгорали, в сорняках погрязали клумбы
огурцы не солились — кисли; далеко, в общем, до идеала
она виновато, казалось, разговорам этим внимала
но не исправилась — гроб заколачивали с таким звуком
будто она спешила на свидание с очередным другом
цокая по мостовой подкованными каблуками
(а ведь для нее уже обтесали могильный камень)
напевая «чем выше любовь — тем ниже поцелуи»
вклиниваясь бестактно в «Господи помилуй» и «аллилуи»
