На соискание Премии могут выдвигаться поэтические сборники, впервые изданные полиграфическим способом в 2025- 2026 гг. и не участвовавшие в предыдущих конкурсах.
«Если ты не представил свою книгу в «Старой Вене», то считай, что она по-настоящему еще не состоялась, что ее как бы и нет»
И, в камень вдохновенный влюблены,
Мы вновь о нем в соавторстве напишем.
Среди твоей летящей тишины
Мне город по-особенному слышен.
Первый полноценный капустник играли в 2005‑м году в знаменитом подвале «Бродячая собака». Мы изображали цирк, где проводили что-то типа поэтического конкурса среди зверей – явный намек на наш Гумилевский (подшутить над собой мы любили, ибо за самокритику не бьют). Кажется, победил бегемот, поэт бездарный, но поддержанный видными членами жюри. Зрители были в восторге, актеры тоже.
Образ проводов, по которым к телу лирического героя идёт сама жизнь, явно и прямолинейно обозначен на самой обложке книги: линия электропередачи на бетонных столбах-опорах. В качестве технических подробностей керамические изоляторы и распределительная коробка с кабелем заземления – всё на месте. Конечно же – неслучайно.
когда отыграет вся музыка в мире
с картин облетят
последние краски
не подстрекочет кузнечик
потому что кузнечика нет
я останусь и задержусь
чтобы успеть
чтобы успеть сказать
что все это было не зря
Полина Кондратенко закапала нас «лакримозами»: всё в её новой книге «Весна берёт островитян» (2025) кричит о вопросах языка: «В голове — вес словес и словес невесомость: / постсоветские Вестники по языкам» (С. 18).
Прадеда звали Нил, прабабушку Лена.
Он из себя выходил, заливал неизменно
страстью своей африканской,
ревностью винной
быт их равнинный.
Она отвечала с трудом,
покрывалась льдом,
грозилась замёрзнуть навеки.
Из стихотворения «Рисуя зиму» – название книги Алины Митрофановой «Вниз головой». Его легко запомнить как «Вверх ногами» или «Вверх тормашками», тем более что даже в указанном стихотворении есть строка «Деревья вверх тормашками висят». Поэтому название кажется неудачным. Но это стороннему наблюдателю, живущему в относительной гармонии с миром. Возможно, из позиции полного диссонанса с миром это название звучит ярче.
миндаль горчит под языком
миндалины горят
сегодня верится легко
во все /во все подряд!/
пришедший день – как Божий дар –
развертывать вдвоем.
двух зол – “всегда” и “никогда” –
в поступке нет твоем
Меняя тело на свеченье,
Свой воск на свет исчезновенья,
Как знаменье Преображенья,
От тихого ли дуновенья
К востоку клонится свеча.
Петербургская поэзия сознательно стоит на генеалогии и традиции, на особой предметности. При этом — не лишена фрагментарности, недосказанности, призрачности и мифологии, если угодно — тайны. Как фотографии Бориса Смелова: это сочетание промозглости и прозрачности.
Гладит вербу ветер вялый,
плачет птичка: хочет пить!
… Оказалось – жизни мало,
чтоб Россию разлюбить.
Эти страшненькие избы,
этот заспанный народ,
этой речи славянизмы:
«тризна», «бездна», «уд», «урод».
В авторе можно бы заподозрить грубияна, но – нет. Циника? – и тоже нет. Скорее шамана, который не в курсе правил хорошего тона, посему встречному гражданину сообщил, что скоро семья его погибнет в ДТП. Гражданин не знает, как реагировать, а этот – ничего личного, – сообщил и пошёл. Может, ткнув пальцем, назвать прохожего дебилом, но не оскорбленья для, а потому что тот дебил: действительно, и справка в кармане.
Олегу Николаевич Левитану, мастеру баллад и сюжетных стиховорений, которые заставляют читателя плакать и смеяться, искренне сопереживая героям, в этом году исполнилось 80 лет. Поздравив любимого автора, я решила (честно признаюсь — не без отпора с его стороны, поскольку Левитан, хоть и считается мэтром, не привык к повышенному вниманию) побеседовать о том, как начинался его путь в литературу и что влияло на его творчество.
Стихи, если в них не лукавить
во имя нелепых идей, –
попытка хоть что-то поправить
в неправедной жизни своей.
Стихи – это, в принципе, чудо.
Такое не многим дано.
А кто их диктует? Откуда?
Тебе-то не все ли равно.
Кто сказал, что стихи о стихах — плохой тон? Кто этот законодатель? Просто писать о них нужно хорошо, как, впрочем, и обо всем остальном. В 1976 году Вадим Шефнер написал «Размышления о стихах». Его вполне можно выставлять как учебное пособие
Первый год было ощущение, что больше, как бы, наблюдаешь со стороны, а не участвуешь. На второй год стало понятно, что возвращаться назад не хочется, но созерцателем всё равно остаёшься.
Грустнеет лето? – Ну и пусть!
Печалей три:
Вначале жизнь, позднее грусть,
А там умри.
Но впереди вся осень, там,
Гляди, зима.
Всему свой срок, все по местам:
Тюрьма, сума…
О, человек, ты сеешь, жнешь
И кормишь птиц.
Скорби тогда, когда умрешь,
А нынче цыц!
Анненский в своих стихах обращается к человеческому сердцу, ведет интимный разговор с собеседником, помогает ему жить в этом страшном мире, протягивает ему руку в трудную минуту, чувствует то же, что чувствуем и знаем мы:
Полюбил бы я зиму,
Да обуза тяжка,
От нее даже дыму
Не уйти в облака…
Средь панельных домов на конечной
одинокий сошёл силуэт.
Обнаружил водитель в салоне
до конца недосмотренный сон
и впервые нарушил регламент,
и не стал сообщать в МЧС.
4 октября в фотогалерее Карла Буллы вспоминали одного из самых самобытных поэтов начала ХХ века. И вручали призы лауреатам Всероссийской поэтическо-нумизматической премии им. Константина Вагинова.
Я постараюсь быть свободным
между Фонтанкой и Обводным,
между Обводным и Фонтанкой,
где обернется жизнь изнанкой.
С изнанки нам куда виднее
все эти стежки Гименея,
все эти петельки Амура…
Все прочее – литература!
Куляхтинская поэтика строится по матрешечному принципу вложенных смыслов, когда автор якобы смеется над своим героем (большинство стихотворений в представленном корпусе написаны от первого лица) и тут же смеется над тем, как смеется, и еще раз смеется над смехом, смеющимся над героем — короче, дом, который построил Джек…
Мир создан существом гораздо более креативным, чем мы, поэтому первое дело для творческого человека – видеть чудесное вокруг себя или в себе. Чем живой интеллект отличается от искусственного? Искусственный работает по алгоритмам, он перерабатывает гигантское количество информации, но лишен эмоций. Он не умеет удивляться.
Ома Хиттола, где же твой камень,
Хитка гложет, а хитники жгут,
Духи предков
Встают над веками,
Тянут мне свой таинственный жгут.
Этот дух, этот жгут – не хлыстина,
Сбрось хитон, груз ненужных обид,
Это жизни моей пуповина,
Ома Хиттола – радостный хит!
Пора начинать писать мемуары. Не об эпохальных событиях, а просто о приметах ушедшего быта, позабытых или почти позабытых. Было такое понятие «наш двор». И включало оно не только территорию, но и некую общность, сознание принадлежности. «Ребята с нашего двора» – теперь скажут: из нашего класса, школы, района… но «из нашего двора» – вряд ли. А был ли какой-то особенный «ленинградский» двор? Чем он отличался, скажем, от московского или саратовского?
Два имени тому… и снова
На круги, то есть вспять и влет…
Санкт-Петер-бург — трехчастно слово…
В три рукава Нева течет,
И плавно омывают воды
Три острова, как три чела…
И эта магия природы,
Пространства, самого числа…
Помнит ли кто Бобылева допетербургского? Вряд ли. Только в стихах нет-нет да промелькнет уральское словечко, или повеет от них метафизикой школы Казарина… И чем дольше живет Бобылев в Петербурге, тем больше уральских подробностей обнаруживается в них.
Звезда Алголь колотится в висок,
и хочется уснуть, и будто наяву
спасается святой, поняв, что остров —
спина чудовища. Чудовище проснулось,
Восходит Сириус! Волна! Водоворот!
— …нет, это ты — заснул.
На соискание Премии могут выдвигаться поэтические сборники, впервые изданные полиграфическим способом в 2025- 2026 гг. и не участвовавшие в предыдущих конкурсах.
«Если ты не представил свою книгу в «Старой Вене», то считай, что она по-настоящему еще не состоялась, что ее как бы и нет»
И, в камень вдохновенный влюблены,
Мы вновь о нем в соавторстве напишем.
Среди твоей летящей тишины
Мне город по-особенному слышен.
Первый полноценный капустник играли в 2005‑м году в знаменитом подвале «Бродячая собака». Мы изображали цирк, где проводили что-то типа поэтического конкурса среди зверей – явный намек на наш Гумилевский (подшутить над собой мы любили, ибо за самокритику не бьют). Кажется, победил бегемот, поэт бездарный, но поддержанный видными членами жюри. Зрители были в восторге, актеры тоже.
Образ проводов, по которым к телу лирического героя идёт сама жизнь, явно и прямолинейно обозначен на самой обложке книги: линия электропередачи на бетонных столбах-опорах. В качестве технических подробностей керамические изоляторы и распределительная коробка с кабелем заземления – всё на месте. Конечно же – неслучайно.
когда отыграет вся музыка в мире
с картин облетят
последние краски
не подстрекочет кузнечик
потому что кузнечика нет
я останусь и задержусь
чтобы успеть
чтобы успеть сказать
что все это было не зря
Полина Кондратенко закапала нас «лакримозами»: всё в её новой книге «Весна берёт островитян» (2025) кричит о вопросах языка: «В голове — вес словес и словес невесомость: / постсоветские Вестники по языкам» (С. 18).
Прадеда звали Нил, прабабушку Лена.
Он из себя выходил, заливал неизменно
страстью своей африканской,
ревностью винной
быт их равнинный.
Она отвечала с трудом,
покрывалась льдом,
грозилась замёрзнуть навеки.
Из стихотворения «Рисуя зиму» – название книги Алины Митрофановой «Вниз головой». Его легко запомнить как «Вверх ногами» или «Вверх тормашками», тем более что даже в указанном стихотворении есть строка «Деревья вверх тормашками висят». Поэтому название кажется неудачным. Но это стороннему наблюдателю, живущему в относительной гармонии с миром. Возможно, из позиции полного диссонанса с миром это название звучит ярче.
миндаль горчит под языком
миндалины горят
сегодня верится легко
во все /во все подряд!/
пришедший день – как Божий дар –
развертывать вдвоем.
двух зол – “всегда” и “никогда” –
в поступке нет твоем
Меняя тело на свеченье,
Свой воск на свет исчезновенья,
Как знаменье Преображенья,
От тихого ли дуновенья
К востоку клонится свеча.
Петербургская поэзия сознательно стоит на генеалогии и традиции, на особой предметности. При этом — не лишена фрагментарности, недосказанности, призрачности и мифологии, если угодно — тайны. Как фотографии Бориса Смелова: это сочетание промозглости и прозрачности.
Гладит вербу ветер вялый,
плачет птичка: хочет пить!
… Оказалось – жизни мало,
чтоб Россию разлюбить.
Эти страшненькие избы,
этот заспанный народ,
этой речи славянизмы:
«тризна», «бездна», «уд», «урод».
В авторе можно бы заподозрить грубияна, но – нет. Циника? – и тоже нет. Скорее шамана, который не в курсе правил хорошего тона, посему встречному гражданину сообщил, что скоро семья его погибнет в ДТП. Гражданин не знает, как реагировать, а этот – ничего личного, – сообщил и пошёл. Может, ткнув пальцем, назвать прохожего дебилом, но не оскорбленья для, а потому что тот дебил: действительно, и справка в кармане.
Олегу Николаевич Левитану, мастеру баллад и сюжетных стиховорений, которые заставляют читателя плакать и смеяться, искренне сопереживая героям, в этом году исполнилось 80 лет. Поздравив любимого автора, я решила (честно признаюсь — не без отпора с его стороны, поскольку Левитан, хоть и считается мэтром, не привык к повышенному вниманию) побеседовать о том, как начинался его путь в литературу и что влияло на его творчество.
Стихи, если в них не лукавить
во имя нелепых идей, –
попытка хоть что-то поправить
в неправедной жизни своей.
Стихи – это, в принципе, чудо.
Такое не многим дано.
А кто их диктует? Откуда?
Тебе-то не все ли равно.
Кто сказал, что стихи о стихах — плохой тон? Кто этот законодатель? Просто писать о них нужно хорошо, как, впрочем, и обо всем остальном. В 1976 году Вадим Шефнер написал «Размышления о стихах». Его вполне можно выставлять как учебное пособие
Первый год было ощущение, что больше, как бы, наблюдаешь со стороны, а не участвуешь. На второй год стало понятно, что возвращаться назад не хочется, но созерцателем всё равно остаёшься.
Грустнеет лето? – Ну и пусть!
Печалей три:
Вначале жизнь, позднее грусть,
А там умри.
Но впереди вся осень, там,
Гляди, зима.
Всему свой срок, все по местам:
Тюрьма, сума…
О, человек, ты сеешь, жнешь
И кормишь птиц.
Скорби тогда, когда умрешь,
А нынче цыц!
Анненский в своих стихах обращается к человеческому сердцу, ведет интимный разговор с собеседником, помогает ему жить в этом страшном мире, протягивает ему руку в трудную минуту, чувствует то же, что чувствуем и знаем мы:
Полюбил бы я зиму,
Да обуза тяжка,
От нее даже дыму
Не уйти в облака…
Средь панельных домов на конечной
одинокий сошёл силуэт.
Обнаружил водитель в салоне
до конца недосмотренный сон
и впервые нарушил регламент,
и не стал сообщать в МЧС.
4 октября в фотогалерее Карла Буллы вспоминали одного из самых самобытных поэтов начала ХХ века. И вручали призы лауреатам Всероссийской поэтическо-нумизматической премии им. Константина Вагинова.
Я постараюсь быть свободным
между Фонтанкой и Обводным,
между Обводным и Фонтанкой,
где обернется жизнь изнанкой.
С изнанки нам куда виднее
все эти стежки Гименея,
все эти петельки Амура…
Все прочее – литература!
Куляхтинская поэтика строится по матрешечному принципу вложенных смыслов, когда автор якобы смеется над своим героем (большинство стихотворений в представленном корпусе написаны от первого лица) и тут же смеется над тем, как смеется, и еще раз смеется над смехом, смеющимся над героем — короче, дом, который построил Джек…
Мир создан существом гораздо более креативным, чем мы, поэтому первое дело для творческого человека – видеть чудесное вокруг себя или в себе. Чем живой интеллект отличается от искусственного? Искусственный работает по алгоритмам, он перерабатывает гигантское количество информации, но лишен эмоций. Он не умеет удивляться.
Ома Хиттола, где же твой камень,
Хитка гложет, а хитники жгут,
Духи предков
Встают над веками,
Тянут мне свой таинственный жгут.
Этот дух, этот жгут – не хлыстина,
Сбрось хитон, груз ненужных обид,
Это жизни моей пуповина,
Ома Хиттола – радостный хит!
Пора начинать писать мемуары. Не об эпохальных событиях, а просто о приметах ушедшего быта, позабытых или почти позабытых. Было такое понятие «наш двор». И включало оно не только территорию, но и некую общность, сознание принадлежности. «Ребята с нашего двора» – теперь скажут: из нашего класса, школы, района… но «из нашего двора» – вряд ли. А был ли какой-то особенный «ленинградский» двор? Чем он отличался, скажем, от московского или саратовского?
Два имени тому… и снова
На круги, то есть вспять и влет…
Санкт-Петер-бург — трехчастно слово…
В три рукава Нева течет,
И плавно омывают воды
Три острова, как три чела…
И эта магия природы,
Пространства, самого числа…
Помнит ли кто Бобылева допетербургского? Вряд ли. Только в стихах нет-нет да промелькнет уральское словечко, или повеет от них метафизикой школы Казарина… И чем дольше живет Бобылев в Петербурге, тем больше уральских подробностей обнаруживается в них.
Звезда Алголь колотится в висок,
и хочется уснуть, и будто наяву
спасается святой, поняв, что остров —
спина чудовища. Чудовище проснулось,
Восходит Сириус! Волна! Водоворот!
— …нет, это ты — заснул.
