Полина Кондратенко закапала нас «лакримозами»: всё в её новой книге «Весна берёт островитян» (2025) кричит о вопросах языка: «В голове — вес словес и словес невесомость: / постсоветские Вестники по языкам» (С. 18).
Язык – языком, но о чём действительно сборник Полины Кондратенко? Видимо, о весне, которая врывается в зиму: «В январь заброшена весна: / рябит лукавая блесна / растрогавшихся тротуаров».
То есть о несвоевременности, о том, что не всё соответствует форме или месту. Автор тоже не соответствует своему Времени. Поэт остался в мире аллюзий и других типов отсылок, но Весна спасает! Спасает Весна: «Шагает по воде весна-сомнамбула / и чует клёв, не поднимая век» (С.68).
Вот и центральное произведение книги «Ледовым крошевом распорот» (С. 69) даёт «весеннее» название сборнику: «Весна берёт островитян». Островитяне — это все мы, петербуржцы (город поделен на острова в большей степени, чем на районы); а под весной понимается не только время, но и любовь. Тем не менее островитяне не видят плюсов от весны и, подобно сказочной вобле, «болтаются себе, висят» (с. 69).
В этом смысле лирическая героиня Полины Кондратенко остаётся верна своей поэтике, как и в предыдущем сборнике «Неизвестный художник, наше время» (Саратов—М.: Десятая Муза, 2024). (Здесь наблюдаем некий казус: анализируемая книга была собрана автором первой по счету, а издана второй из-за задержек в издательстве.) Она продолжает пребывать в культурном мире аллюзий, культуры, музыки, в котором так и считываются реминисценции на Тютчева, Мандельштама и других классиков:
Цицероново: «o Тempora, o mores!»
шлёт поклончик чахлому лучу.
Бормочу под нос про темь, про рань, про морось,
серость бот к Гостинке волочу.
Город является важным героем книги (не декорациями), и лучше всего автору удаются пейзажные жанры, выполненные в модернистской технике:
Ватман поля густо исцарапан
незаточенным карандашом.
Черный перелесок тянет лапы.
С неба сыплет белый порошок
на клубок дорог, попавших в стирку.
(В сумерках все кажется чужим.)
Именно эта строка («В сумерках все кажется чужим») заставляет нас посмотреть на весь сборник под другим углом. Что там, собственно, в сумерках скрывается? Или вскрывается? Чувствуется влияние футуризма. Может даже вспомниться Анненский со стихотворением о кукле, которую в водопад бросали на потеху публике…
Модернистам, особенно Хлебникову, удавалась структура. Где же структура деления на циклы или на главы у Кондратенко? Все произведения переходят одно в другое. Как в симфонии. В этом смысле книга музыкальна, и не только из-за наполняющих ее аллитераций (одновременно становящихся палиндромами, каламбурами и другими формами языковой игры: «стал густ август» (с. 16), «лен лета к телу льнул» (с. 17), «тучки над Тучковым» (с. 17)).
Разве вспомнишь теперь, что рекла нам реклама
на дебелых билбордах с разбитым стеклом?
За лопатками Лета, влетели в дела мы,
но Божественным обжигом лоб напекло нам.
(Разве не чудесно? Божественный обжиг… Речь – рекла – реклама: звуковые ассоциации, как будто вода перекатывается через пороги).
Так, вполне себе «оркестровое» произведение, посвященное Мандельштаму (с. 14) «одно из сумасшествий», плавно переходит в «камерную» сонату, в которой пробиваются вполне бытовые события. Например, переживания по поводу взбучки от начальника:
…и в ванную надтреснутый овал
лица несу. Из крана на овал
засоленные лакримозы льются.
«Лакримоза» (лат. «слёзная») — седьмая часть «Реквиема» Моцарта, последнего и незаконченного произведения композитора. В контексте культурной отсылки обыденные события в офисе приобретают вселенский масштаб. Между прочим, такие стихи располагают к себе неискушенного читателя больше, чем отвлеченные переживания по мировой культуре.
На фоне игры, флирта с читателем, бытовых зарисовок и пейзажей особенно сильным, пронзительным выглядит в книге стихотворение, написанное как бы от имени Иисуса Христа:
Ты будешь там, где нужен,
ведь Я тебя веду.
Держись Меня, брат Павел,
сомненья прочь, Фома,
Петровыми стопами
ступай, смиряй шторма.
Вспоминается пастернаковский цикл из романа «Доктор Живаго», в том числе «Гефсиманский сад», где половина произведения написана от лица Спасителя. В этой связи совсем не случаен выбор финального произведения — чисто христианское стихотворение, в котором:
…из Божьих окон (греческий разрез!)
тяжелый свет, израненный о раму, —
не северный, не южный — кровный Крест…
Утверждение православного Креста в конце сборника подобно постановке точки в конце пути. Несмотря на статус дебютной, книга «Весна берет островитян» кажется написанной состоявшимся автором, чья «островная» стилистика хоть и сформирована под влиянием культурного «материка», однако сохраняет привлекательную самобытность.
