Образ проводов, по которым к телу лирического героя идёт сама жизнь, явно и прямолинейно обозначен на самой обложке книги: линия электропередачи на бетонных столбах-опорах. В качестве технических подробностей керамические изоляторы и распределительная коробка с кабелем заземления – всё на месте. Конечно же – неслучайно.
Полина Кондратенко закапала нас «лакримозами»: всё в её новой книге «Весна берёт островитян» (2025) кричит о вопросах языка: «В голове — вес словес и словес невесомость: / постсоветские Вестники по языкам» (С. 18).
Из стихотворения «Рисуя зиму» – название книги Алины Митрофановой «Вниз головой». Его легко запомнить как «Вверх ногами» или «Вверх тормашками», тем более что даже в указанном стихотворении есть строка «Деревья вверх тормашками висят». Поэтому название кажется неудачным. Но это стороннему наблюдателю, живущему в относительной гармонии с миром. Возможно, из позиции полного диссонанса с миром это название звучит ярче.
В авторе можно бы заподозрить грубияна, но – нет. Циника? – и тоже нет. Скорее шамана, который не в курсе правил хорошего тона, посему встречному гражданину сообщил, что скоро семья его погибнет в ДТП. Гражданин не знает, как реагировать, а этот – ничего личного, – сообщил и пошёл. Может, ткнув пальцем, назвать прохожего дебилом, но не оскорбленья для, а потому что тот дебил: действительно, и справка в кармане.
Куляхтинская поэтика строится по матрешечному принципу вложенных смыслов, когда автор якобы смеется над своим героем (большинство стихотворений в представленном корпусе написаны от первого лица) и тут же смеется над тем, как смеется, и еще раз смеется над смехом, смеющимся над героем — короче, дом, который построил Джек…
Помнит ли кто Бобылева допетербургского? Вряд ли. Только в стихах нет-нет да промелькнет уральское словечко, или повеет от них метафизикой школы Казарина… И чем дольше живет Бобылев в Петербурге, тем больше уральских подробностей обнаруживается в них.
Курапцев – книгочей, но стихийный, свободный. Он природен и самороден, но его, казалось бы, окказиональные приёмы не лишены системности. В них проступают трещины и границы поэтической деформации…
Книгу стихов (не сборник, а именно книгу) необходимо читать последовательно, от первого стихотворения до последнего.
Главная «фишка» тут — структура. Книга состоит из трех частей, носящих названия ветров: «Имбат», «Сирокко» и «Трамонтана». В последовательности их расположения есть определенная пессимистическая логика…
Сергей Семенов пишет трудно. Медленно. Выверяя каждую строку, долго и недоверчиво присматриваясь к словам. На ветер их не бросая, но к ветру — вселенскому, блоковскому — прислушиваясь. Потому-то и первая книга шла к читателю так долго. И презентовать ее автор едва успел — попав в короткий временной промежуток между двумя зияниями, почти что вернувшись с того света, и снова — с пулевой печатью на лице — отправляясь туда, откуда можно уже не вернуться.
Стиховая речь — заведомо «неправильная». Можно сказать, извращенная. То, что, казалось бы, калечит нормальный язык, может быть весьма плодотворно для языка поэтического. Так, например, определить «настоящего поэта», по мнению Елены Невзглядовой, можно по инверсиям. «У плохих поэтов их нет, речь гладкая, правильная, нормативная, за ней стоит фразовая интонация».
Перед нами совершенно иная, по сути, постиндивидуалистическая модель мироощущения, в которой, к примеру, мотивировкой занятия поэтическим творчеством выступает не “пророческий дар”, не так называемая гениальность (автор, напротив, перечисляет имена поэтов, пишущих, как ему кажется, лучше него, — что, казалось бы, обессмысливает, обесценивает собственные стихотворные усилия), а…
Образ проводов, по которым к телу лирического героя идёт сама жизнь, явно и прямолинейно обозначен на самой обложке книги: линия электропередачи на бетонных столбах-опорах. В качестве технических подробностей керамические изоляторы и распределительная коробка с кабелем заземления – всё на месте. Конечно же – неслучайно.
Полина Кондратенко закапала нас «лакримозами»: всё в её новой книге «Весна берёт островитян» (2025) кричит о вопросах языка: «В голове — вес словес и словес невесомость: / постсоветские Вестники по языкам» (С. 18).
Из стихотворения «Рисуя зиму» – название книги Алины Митрофановой «Вниз головой». Его легко запомнить как «Вверх ногами» или «Вверх тормашками», тем более что даже в указанном стихотворении есть строка «Деревья вверх тормашками висят». Поэтому название кажется неудачным. Но это стороннему наблюдателю, живущему в относительной гармонии с миром. Возможно, из позиции полного диссонанса с миром это название звучит ярче.
В авторе можно бы заподозрить грубияна, но – нет. Циника? – и тоже нет. Скорее шамана, который не в курсе правил хорошего тона, посему встречному гражданину сообщил, что скоро семья его погибнет в ДТП. Гражданин не знает, как реагировать, а этот – ничего личного, – сообщил и пошёл. Может, ткнув пальцем, назвать прохожего дебилом, но не оскорбленья для, а потому что тот дебил: действительно, и справка в кармане.
Куляхтинская поэтика строится по матрешечному принципу вложенных смыслов, когда автор якобы смеется над своим героем (большинство стихотворений в представленном корпусе написаны от первого лица) и тут же смеется над тем, как смеется, и еще раз смеется над смехом, смеющимся над героем — короче, дом, который построил Джек…
Помнит ли кто Бобылева допетербургского? Вряд ли. Только в стихах нет-нет да промелькнет уральское словечко, или повеет от них метафизикой школы Казарина… И чем дольше живет Бобылев в Петербурге, тем больше уральских подробностей обнаруживается в них.
Курапцев – книгочей, но стихийный, свободный. Он природен и самороден, но его, казалось бы, окказиональные приёмы не лишены системности. В них проступают трещины и границы поэтической деформации…
Книгу стихов (не сборник, а именно книгу) необходимо читать последовательно, от первого стихотворения до последнего.
Главная «фишка» тут — структура. Книга состоит из трех частей, носящих названия ветров: «Имбат», «Сирокко» и «Трамонтана». В последовательности их расположения есть определенная пессимистическая логика…
Сергей Семенов пишет трудно. Медленно. Выверяя каждую строку, долго и недоверчиво присматриваясь к словам. На ветер их не бросая, но к ветру — вселенскому, блоковскому — прислушиваясь. Потому-то и первая книга шла к читателю так долго. И презентовать ее автор едва успел — попав в короткий временной промежуток между двумя зияниями, почти что вернувшись с того света, и снова — с пулевой печатью на лице — отправляясь туда, откуда можно уже не вернуться.
Стиховая речь — заведомо «неправильная». Можно сказать, извращенная. То, что, казалось бы, калечит нормальный язык, может быть весьма плодотворно для языка поэтического. Так, например, определить «настоящего поэта», по мнению Елены Невзглядовой, можно по инверсиям. «У плохих поэтов их нет, речь гладкая, правильная, нормативная, за ней стоит фразовая интонация».
Перед нами совершенно иная, по сути, постиндивидуалистическая модель мироощущения, в которой, к примеру, мотивировкой занятия поэтическим творчеством выступает не “пророческий дар”, не так называемая гениальность (автор, напротив, перечисляет имена поэтов, пишущих, как ему кажется, лучше него, — что, казалось бы, обессмысливает, обесценивает собственные стихотворные усилия), а…
